«Личное дело» - Эдвард Сноуден

Как будто вся жизнь Сноудена была выстроена так, чтобы он стал доносчиком. Он оказался экспертом в новой, только развивающейся сфере. Он был идеальным человеком, чтобы собрать эту информацию. Всё будто сложилось само собой — он создал впечатляющее резюме, многому научился, получил доступ к закрытым данным и обладал знаниями, чтобы передать их общественности. Мне кажется, это было скорее совпадение — он изначально не планировал этого.

Невероятно представить, как быстро он развивался в этой сфере. Он был молод, но когда технологии начали стремительно меняться, он оказался одним из немногих, кто умел с ними работать. Это показывает, насколько важно обладать редкими способностями.

Книга показывает, какой он был умный и хитрый. Он знал, как обращаться с этой информацией, как её спрятать, как передать журналистам тайно. Он даже решил всё сделать в Гонконге. Честно говоря, мне кажется, что сегодня такое было бы уже гораздо сложнее.

Конец книги был как боевик. Когда его документы опубликовали, и он открылся как источник, все начали его искать. Журналисты быстро вышли на него, а США тут же потребовали его экстрадиции. Меня поразило, как много людей пытались ему помочь—подавали заявления о предоставлении убежища, поддерживали его. И особенно—как много стран отказались его укрыть из-за страха перед наказанием от США. Это даёт представление о масштабе этой утечки.

Интересно, что значит быть доносчиком. Он немного говорит о том, как это понятие трактуется в разных странах. В России, например, у слова «доносчик» очень негативный оттенок — в отличие от Европы или Америки, где его могут воспринимать иначе.

The languages of regimes like Russia and China, for their part, employ terms that bear the pejorative sense of “snitch” and “traitor.” It would take the existence of a strong free press in those societies to imbue those words with a more positive coloration, or to coin new ones that would frame disclosure not as a betrayal but as an honorable duty. Ultimately, every language, including English, demonstrates its culture’s relationship to power by how it chooses to define the act of disclosure. Even the nautically derived English words that seem neutral and benign frame the act from the perspective of the institution that perceives itself wronged, not of the public that the institution has failed. When an institution decries “a leak,” it is implying that the “leaker” damaged or sabotaged something.

Я смотрел фильм про Сноудена несколько лет назад, так что не помню много деталей. Но эта книга, конечно, даёт гораздо больше понимания про разведывательное сообщество и все те программы, которые они использовали. В фильме показывают, как он вынес документы на SD-карте, спрятанной в кубике Рубика. Я удивился, что это действительно так и было. Я думал, что это выдумка для фильма — чтобы зрителям было интереснее.

Ultimately, saying that you don’t care about privacy because you have nothing to hide is no different from saying you don’t care about freedom of speech because you have nothing to say. Or that you don’t care about freedom of the press because you don’t like to read. Or that you don’t care about freedom of religion because you don’t believe in God. Or that you don’t care about the freedom to peaceably assemble because you’re a lazy, antisocial agoraphobe. Just because this or that freedom might not have meaning to you today doesn’t mean that it doesn’t or won’t have meaning tomorrow, to you, or to your neighbor—or to the crowds of principled dissidents I was following on my phone who were protesting halfway across the planet, hoping to gain just a fraction of the freedoms that my country was busily dismantling.

⭐⭐⭐⭐⭐ 5/5